A Sinistra | А Синистра | Левый Путь - Виктор Олегович Пелевин

все понимали. Если бы инквизиторы действительно преследовали те благородные и возвышенные цели, которыми кичатся на словах, еретиков бы сжигали, а не вешали. Власть лжет и лицемерит всегда, тут не ошибешься.

Говорили, что листья этой редчайшей мандрагоры с одной стороны белесые и гладкие, а с другой – темные и волосистые. Достаточно было несколько раз приложить их мохнатую сторону к внутренней стороне рубашки, и надевший ее человек умирал в течение часа. Для отравления хватало двух-трех листьев, но прикасаться к ним можно было только в перчатках…

Я обратил внимание на то, как аккуратно свернута сорочка… А Луиджи, по его словам, очень спешил.

Я не был уверен, конечно, что венецианцы хотят меня отравить. Капо из Совета Десяти интересовался тайными опытами Эскала и вполне мог сделать такой подарок просто из дружеских чувств.

Но утренняя задержка Луиджи… Листья мандрагоры отступника следует прикладывать к белью незадолго до того, как его наденут.

Бойтесь данайцев, дары приносящих.

Зачем мне по совету какого-то венецианского консильери тайно защищаться от Исполнителя? Гомункул был, конечно, страшной угрозой – но и моей единственной надеждой. Неужели я буду искать защиты от воплотившегося гримуара у Совета Десяти? Того самого Совета, который вот-вот меня уничтожит?

Безумие этой затеи вдруг сделалось очевидным. Я не стал надевать венецианскую сорочку и взял вместо нее одну из собственных, из тонкого льна. Затем оделся как на охоту – в серые и зеленые тона.

Гомункул ждал.

Я вошел в лабораторию, зажег лампы на стенах и почтительно приблизился к стоящей на верстаке реторте.

Простая стекляшка, заполненная до половины святой водой. Ничего иного в ней не было заметно. Но по сгустившемуся электрическому напряжению я ощутил, что Исполнитель здесь и видит меня. А потом я узрел его сам.

В этот раз я заметил, что воспринимаю его образ не боковым зрением, как думал раньше, а умом. Я не созерцал гомункула, а мыслил его. Или, может быть, сновидел наяву…

Нельзя сказать, что он находился в реторте. Но его образ возникал в моем сознании тогда, когда я глядел сквозь нее на стену.

Он был подобен миражу.

Сначала я увидел красно-пурпурное поле (так бывает, если мы смотрим на солнце сквозь веки). По этому полю прошла рябь – и я увидел толстяка, состоящего из разноцветных всполохов и искр.

Он сильно вырос с прошлого раза. Лица его быстро менялись, но теперь я редко видел в их последовательности детские – больше было взрослых, и среди них много старых. Чем старше и мрачнее казались лики, тем сильнее они отсвечивали чернотой, словно налитой в них по контуру. Чернота эта странным образом оставалась в пространстве даже после того, как лицо исчезало, сменяясь другим.

Так же быстро менялась и поза гомункула – но мне не казалось, что он движется. Я лишь видел оставляемые переменами черные зигзаги и полосы.

Я знал – вернее, животом чувствовал – что в этих разлитых в розовом сиянии чернилах заключено зло. Розовое сияние преобладало, но долго созерцать гомункула было неуютно и страшно.

Я подумал, что корпулентностью своей он немного напоминает голого Эскала в ванной.

Гомункул захохотал – так же беззвучно, как прежде говорил.

«Тебе виднее, похож я на Эскала или нет. Ты уже насмотрелся на него в зеркале…»

«Я завершил дела, – ответил я, – и пришел за обещанным».

«Ты не завершил их».

«Я сделал все, как велел Исполнитель».

«В том и дело, что я не Исполнитель. Я лишь его зародыш. Ты еще не превратил меня в Исполнителя, Марко».

«Чего же не хватает?» – спросил я.

«Я стану Исполнителем, как только будет принесена надлежащая жертва… Ты это знаешь».

«Я знаю, – ответил я. – Но я полагал, что все жертвы уже принесены».

«Когда же?»

«Я убил двух чернокнижников, стремившихся захватить власть над тобой. Разве недостаточно?»

«Тебе знакома логика?» – спросил гомункул.

«Догадываюсь, что это такое», – ответил я.

«Условие таково – в жертву следует принести великого мага, которому гомункул обязан своим рождением. Тогда гомункул станет Исполнителем».

«Это я знаю».

«Я уже состарился, но еще не стал Исполнителем. Логика подсказывает, что условие не выполнено».

«Почему?»

«Видимо, – ответил гомункул, – те, кого ты убил к этому часу, не являются моими истинными родителями. Они – просто прислуга судьбы».

Хорошо, что герцог Эскал не дожил до этих оскорбительных слов, подумал я.

«Тогда кто твои родители?»

«Их двое. Один из них – определенно ты, Марко. Ты знаешь это сам».

«А кто второй?»

«Тот, кто привел в движение весь механизм».

«Кто же это?»

Гомункул молчал.

«Кто?» – повторил я.

Гомункул не ответил – словно заснул или забыл о моем присутствии. Мне захотелось взять реторту в руки и встряхнуть ее. Но я не успел.

– Я думаю, речь обо мне, – раздался сзади знакомый голос.

Я обернулся и увидел Луиджи.

Хорошо, что я не держал реторту с гомункулом в руках – она точно упала бы на пол и разбилась.

– Что ты здесь делаешь, Луиджи? Я не звал тебя.

– Мне следует присутствовать.

Я засмеялся.

– Благодарю за помощь с навозом, мой друг, она была неоценима. Но этого недостаточно, чтобы входить в мою лабораторию когда тебе…

Луиджи не дал мне договорить.

– Я заявляю право на Исполнителя, – сказал он.

Только тут до меня дошли два обстоятельства.

Во-первых, Луиджи проник в лабораторию несмотря на то, что вход в мои покои был закрыт – и не на замок, от которого у слуг могли быть ключи, а на щеколду. Во-вторых, когда он сказал «речь идет обо мне», он не отвечал на сказанное вслух – пусть даже и не ему. Он каким-то образом слышал мой беззвучный разговор с гомункулом.

Гомункул молчал – но вокруг него вспыхнул вихрь разноцветных искр.

– На чем основывается твое право? – спросил я.

Луиджи поднял руку к лицу, потянул себя за щеку, и я понял, что он снимает маску.

Я никогда прежде не смотрел во время этой операции на Эскала – или даже на собственное отражение. Мне было известно, что делать этого не следует. Но сейчас я не успел отвернуться.

Эффект оказался убийственным. Мне показалось, что лошадь лягнула меня в живот. От боли и шока я чуть не упал, но судорога, прошедшая по мне и всему мирозданию, длилась лишь пару секунд.

Я так и не увидел, что именно произошло в момент, когда Луиджи снял личину. Теперь передо мной стоял другой человек – крупнее и выше. Он держал в руке разрисованную венецианскую маску, в точности